В России конференция подобного рода проводится впервые за всю историю европейской интеграции. Это факт знаменательный. В нем отразились происшедшие фундаментальные перемены в Центральной и Восточной Европе, во всем европейском регионе. Он является также свидетельством той огромной эволюции, которая произошла в отечественном обществоведении, в изучении и понимании европейской интеграции. Напомнить о некоторых вехах этой эволюции тем более уместно, что история изучения европейской интеграции советскими (а фактически российскими учеными) также отмечает в этом году свое 40-летие. Хотя первые статьи, посвященные «общему рынку угля и стали», появились в советской прессе в 1951 г., это была чистой воды политика и идеология. Первым же открытым обсуждением, в котором проблемы «общего рынка» рассматривались с позиции экономической теории, была дискуссия, состоявшаяся на страницах известного советского еженедельника «Новое время» в январе–марте 1957 г., т.е. накануне и в момент подписания Римских договоров. В сущности, именно эту дискуссию можно считать началом отечественных исследований европейской интеграции.
Правда, обсуждение началось , что называется, в духе времени. Автор первой статьи – «О шумихе вокруг «общего рынка» – предрекал этому проекту «обострение разрушительной конкуренции», «хаос в хозяйственной жизни», «увеличение безработицы» и другие беды, оговариваясь, впрочем, что вся эта «затея» находится «в кричащем противоречии с реальной ... обстановкой в современном мире» и что «самой главной чертой проектов «общего рынка» является их неосуществимость». (1) Эта точка зрения целиком и полностью соответствовала официальной позиции СССР, суть которой состояла в том, что «общий рынок» является частью «империалистического заговора» и экономическим приложением к НАТО.
Однако продолжение оказалось необычным. Авторы появившегося через три недели «Письма в редакцию», солидаризировавшись с первой статьей в политической оценке проекта создания «общего рынка», вместе с тем открыто возражали против тезиса о «неосуществимости». По их словам, план создания «общего рынка» – это «выражение объективной тенденции, результат развития экономических и политических сил на базе современного монополистического капитализма»(2). Автор еще одной статьи, опубликованной в том же номере, ссылался на Бенилюкс и ЕОУС как на примеры частичной реализации идеи «общего рынка»(3).
Характерной чертой всех статей было то, что оппоненты с равным прилежанием ссылались на классиков марксизма-ленинизма. Только в первом случае цитировались известные положения об империалистической природе современного капитализма и реакционной сущности лозунга «Соединенных Штатов Европы», а во втором – не менее известный тезис об интернационализации производства и капитала, всей экономической и политической жизни в эпоху империализма. Таковы были правила игры, и с ними считались все, кто хотел преуспеть в общественных науках и публицистике. Впрочем, дискуссия вскоре завершилась. Судя по всему, после опубликованного заявления МИД СССР, в котором создание «общего рынка» оценивалось в самых жестких формулировках времен «холодной войны», редакция еженедельника сочла за лучшее «не дразнить гусей».
В самом деле, это сегодня рассуждения относительно объективного характера европейской интеграции выглядят банальным. В конце же 50-х гг. они воспринимались догматиками и политическими цензорами чуть ли не как потрясение основ. Тем не менее, слово было сказано и, более того, напечатано. Как говорится, на дворе был год 1957-ой – позади остались ХХ съезд КПСС и доклад Н. С. Хрущева о культе личности. В жизни страны, в том числе и в общественных науках, наступила первая «оттепель». В 1956 г. был создан – а точнее, восстановлен после разогнанного в сталинские времена Института мирового хозяйства – Институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) Академии наук СССР. Среди его ведущих сотрудников были и вернувшиеся из лагерей ГУЛАГа ученые, работавшие ранее в упомянутом разгромленном институте.
Проблема «общего рынка» сразу же вошла в число основных научных тем, разрабатывавшихся в ИМЭМО. Именно здесь-то и возникла первая в нашей стране школа интеграционных исследований. Ее становление происходило в обстановке весьма острых, по тем временам, споров между сторонниками двух точек зрения, изложенных впервые на страницах «Нового времени». В течение пяти лет (1958–1962) советские и зарубежные марксисты горячо дискутировали вопрос о соотношении субъективных и объективных факторов европейской интеграции, а также об экономических и социальных последствиях объединения шести национальных рынков в «общий рынок».
Наиболее важными вехами этих дискуссий стали три научные конференции. Первая из них прошла в ИМЭМО в 1958 г. Выступления ее участников, по крайней мере наиболее содержательные, были опубликованы в доработанном виде на страницах созданного двумя годами ранее журнала «Мировая экономика и международные отношения». Второй была международная конференция марксистов, организованная в 1959 г. журналом «Проблемы мира и социализма» и ИМЭМО. Она состоялась в Праге, где находилась редакция журнала, и отличалась, пожалуй, наиболее острой полемикой. Следует отметить, что именно советские участники конференции, по крайней мере большинство из них, настаивали на том, чтобы в основу научных исследований феномена европейской интеграции был положен конкретный анализ конкретных фактов и процессов, анализ статистики и документов.
Кульминацией упомянутых дискуссий стала Международная конференция марксистов, организованная опять-таки ИМЭМО и редакцией журнала «Проблемы мира и социализма» (Москва, 1962 г.). Главный концептуальный вывод, содержавшийся в докладе директора ИМЭМО академика А.А. Арзуманяна, гласил, что «Общий рынок – это не просто арифметическая сумма национальных рынков стран, входящих в Европейское экономическое сообщество»(4) . В докладе отмечалось, что интеграция стимулирует такие процессы - усиление конкуренции, ускорение научно-технического процесса, увеличение масштабов производства, развитие специализации и кооперации производства и т.д., – которые способствуют экономическому росту, расширению совокупного объема «общего рынка».
Фактически, эта конференция открыла путь интенсивному развитию конкретных
исследований европейской интеграции – сначала в ИМЭМО, а затем на Экономическом
факультете МГУ, в ИНИОН, ВНИКИ, а также в ряде других академических и учебных
институтов Москвы. То обстоятельство, что подобные исследования были сконцентрированы
в столице, требует небольшого комментария. С одной стороны, даже такие
крупные научные центры, как Ленинград, Киев или Казань, не располагали
теми документами, статистикой и литературой по проблемам европейской интеграции,
которые находились в распоряжении московских ученых. С другой стороны,
работавшие там ученые, например в Ленинграде, зачастую находились даже
под более жестким идеологическим прессом, чем их коллеги в Москве. Проведение
нынешней конференции в Санкт-Петербурге и участие в ней представителей
12 российских университетов свидетельствует о том, что положение начинает
меняться, и этот факт можно только приветствовать.
Возвращаясь к теме моего выступления, я хотел бы отметить, что в 60-е
гг. наиболее интенсивно развивалось изучение экономической интеграции в
Западной Европе. Это не случайно. Экономический анализ невозможен без использования
статистики и других объективных показателей. Так что работавшие в этой
области ученые были относительно более свободны в систематизации и оценке
происходивших процессов. К тому же, необходимость в реалистической оценке
тенденций развития западноевропейской экономики, в том числе и экономической
интеграции, была обусловлена важными внешнеэкономическими интересами Советского
Союза в этом регионе. Сложнее дело обстояло с анализом социальных аспектов
интеграции, но и здесь уже во второй половине 60-х гг. были опубликованы
работы, в которых говорилось не только об отрицательных социальных последствиях
строительства «общего рынка», но и позитивном воздействии экономической
интеграции на структуру занятости, динамику номинальных и реальных расходов
трудящихся, развитие систем социального обеспечения и т.д.
Накопленный к концу 60-х годов массив информации и аналитических работ побудил руководство ИМЭМО провести специальное обсуждение, цель которого состояла в том, чтобы не только оценить итоги развития и перспективы европейской интеграции, но и рассмотреть возможную альтернативу политике непризнания Европейских сообществ, которой по-прежнему следовала Москва. В состоявшемся обсуждении, которое, разумеется, было закрытым для прессы, участвовали как ученые, так и представители трех заинтересованных министерств – иностранных дел, обороны и внешней торговли. В возникшей острой полемике ученые, прежде всего сотрудники ИМЭМО, подчеркивали, что интеграция стала важной экономической и политической реальностью в Европе и что политика непризнания этой реальности, отказ от установления официальных отношений с ЕС начинает наносить ущерб нашим собственным интересам в этом регионе. Представители же упомянутых министерств единодушно защищали официальную позицию, ссылаясь на то, что признание ЕС означало бы фактическое согласие с курсом Запада на создание антисоветских альянсов и ограничивало бы возможности использования Советским Союзом межимпериалистических противоречий. Спорящие стороны так и не пришли к согласию, что предопределило судьбу аналитической записки, направленной вскоре руководством ИМЭМО в высшую партийную инстанцию – ЦК КПСС. Содержавшееся в ней предложение установить дипломатические отношения с ЕС было отвергнуто, поскольку все три министерства подвергли его критике.
Тем не менее, весь этот эпизод свидетельствовал о том, что в подходе политического руководства страны к отношениям с ЕС произошли подспудные изменения – по сути, вопрос о признании или непризнании рассматривался уже не с идеологических позиций, а с точки зрения практической целесообразности.
Время для пересмотра официального курса Москвы наступило несколько позже – в начале 70-х гг., когда начался период первого «детанта». В 1972 г. тогдашний Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев заявил в одном из своих выступлений, что СССР рассматривает западноевропейскую интеграцию как «объективную реальность» и готов вступить в отношения сотрудничества с ЕС, если последний, в свою очередь, будет проводить конструктивную политику в отношениях с Советским Союзом. В течение 1973–1976 гг. состоялось несколько встреч между представителями СЭВ и ЕС, однако стороны так и не пришли к согласию относительно условий, на которых могло бы произойти взаимное признание и установление официальных отношений. Но главная причина прекращения переговоров была иной: первая разрядка оказалась очень короткой и уже в 1977 г. сменилась растущим похолоданием климата взаимоотношений между Востоком и Западом, которое – после вторжения советских войск в Афганистан – сменилось новым этапом «холодной войны». Как оказалось, пересмотр политического подхода Москвы к отношениям с ЕС был отложен на целое десятилетие – вплоть до 1985 г., когда высший политический пост в стране занял М.С. Горбачев.
Потерпев полное фиаско в трансформации отношений Восток–Запад, первая
разрядка, несомненно, благоприятствовала более активному изучению европейской
интеграции в Советском Союзе. В 70-е гг. к двум направлениям исследований,
о которых было сказано выше, прибавилось еще одно – изучение процессов
политической интеграции в Западной Европе, включая становление системы
наднациональных институтов в ЕС и развитие транснациональных связей и структур
на общественно-политическом уровне. Кроме того, активное изучение европейской
интеграции пробудило интерес к исследованиям возникших интеграционных тенденций,
пусть гораздо более слабых и порой эфемерных, в других регионах современного
мира – Северной, Центральной и Южной Америке, Африке, на Ближнем Востоке
и в Юго-Восточной Азии.
Период с середины 70-х по конец 80-х гг. можно назвать временем интенсивных
и углубленных исследований, охвативших почти все аспекты европейской интеграции,
почти все сферы политики Сообществ и их взаимоотношений с остальным миром.
В сущности, это была уже сложившаяся научная школа, к сильным сторонам
которой следует отнести добротный эмпирический анализ и междисциплинарный
подход.
Сложнее дело обстояло с общей методологией исследований. Естественно, перед советскими исследователями еще в 60-е гг. встала задача разработки марксистской концепции региональной экономической (а несколько позже – и политической) интеграции в условиях капитализма, и такая концепция действительно была предложена. На самом деле она представляла собой эклектическую смесь, которая включала по крайней мере три компонента: во-первых, несколько обязательных идеологических клише, содержавших ортодоксальную марксистско-ленинскую характеристику капитализма и его империалистической стадии; во-вторых, ряд более конкретных положений марксистской политэкономии и социологии, в той или иной степени отражавших реальные тенденции экономического, социального и политического развития стран Запада, в первую очередь западноевропейских; в-третьих, эмпирический анализ интеграционных процессов с соответствующими конкретными обобщениями, по сути, идеологически нейтральный и основанный, скорее, на чисто позитивистском подходе к изучению действительности. В лучших работах рассматриваемого периода явно преобладал именно последний компонент, и в этом смысле сложившуюся научную школу можно было бы назвать школой эмпирических исследований европейской интеграции.
При всей своей ограниченности и своих изъянах, эта концепция сыграла тогда позитивную роль, став своего рода пропуском в жизнь более, чем сотне монографий и многим сотням статей, в которых содержался богатейший, умело систематизированный фактический материал, позволивший сделать немало точных наблюдений и выводов относительно содержания и форм региональной интеграции в Западной Европе, этапов ее развития, противоречий и методов их преодоления, экономических, социальных и политических последствий интеграции, ее воздействия на национальное самосознание и культуру и т.д.
Позже, в период гласности, разрушившей жесткий режим идеологической монополии и политической цензуры, и в начале 90-х годов, сразу же после крушения коммунистической системы в целом, на основе этих исследований были подготовлены и опубликованы монографии и статьи, в которых подводились итоги 40-летнего развития европейской интеграции. Эти публикации, по крайней мере некоторые из них, вполне могут быть названы синтезом той работы и той эволюции, которую проделали самостоятельно мыслившие российские специалисты, изучавшие новый феномен – международную региональную интеграцию.
Вряд ли надо подробно останавливаться на том, что во второй половине 80-х гг. завершалась и эволюция политического подхода советского руководства к отношениям с ЕС. Эта страница истории у всех на памяти. Поэтому я ограничусь лишь напоминанием о том, что курс на установление официальных отношений и сотрудничество с Сообществом был провозглашен М.С. Горбачевым уже в мае 1985 г., через полтора месяца после избрания его Генеральным секретарем и еще до того, как он сформулировал свою внешнеполитическую доктрину «нового политического мышления» и концепцию «общего европейского дома». В 1988 г. ЕС и СССР установили дипломатические отношения, а в следующем году заключили Соглашение о торговом, коммерческом и политическом сотрудничестве.
На этом, собственно, тема моего исторического экскурса заканчивается. 90-е гг. – это уже не история. Это новая глава, страницы которой пишутся на наших глазах. Тем не менее, мне хотелось бы высказать несколько соображений относительно задач, которые стоят перед российскими специалистами, изучающими процессы европейской интеграции и отношения между Россией и Европейским Союзом.
Начну с того, что в наследство от прошлого нам достались «белые пятна». К их числу относится анализ взаимосвязи между европейской интеграцией и исторической эволюцией европейской цивилизации, в том числе (и особенно) взаимосвязи между интеграцией и фундаментальными общественными преобразованиями, которые были осуществлены в странах Западной Европы после 1945 г. Рассматривать эту тему, не затрагивая самих основ марксистско-ленинской догматики, было попросту невозможно. Другим «пробелом» было объективное исследование взаимосвязи между европейской интеграцией и противостоянием двух общественных систем, включая анализ внешнеполитических ориентиров ЕС. Здесь непреодолимой преградой была внешнеполитическая стратегия КПСС и, опять-таки, лежавшая в ее основе идеология. Наконец, необходима разработка теории региональной интеграции, полностью очищенной от идеологических примесей и учитывающей опыт не только Западной Европы, но и других регионов мира.
Но дело не только в заполнении пустот. Главное в том, что наступила новая эпоха в российской, европейской и мировой истории, и многое уже сейчас видится по-иному. Она началась незадолго до смены двух столетий (даже двух тысячелетий!), и чем ближе этот рубеж, тем сильнее наше стремление представить себе – хотя бы в общих чертах, в основных тенденциях, – каким будет грядущий ХХI век. И это также побуждает переосмыслить предшествующие и вроде устоявшиеся оценки достижений европейской интеграции, а также попытаться спрогнозировать ее развитие с учетом перспектив наступающего столетия.
Во-первых, достаточно быстро выяснилось, что Маастрихтская стратегия
одновременного углубления и расширения интеграции сталкивается с гораздо
большими трудностями и препятствиями, чем предполагалось в период ее разработки
на рубеже 80-х и 90-х гг.
Во-вторых, множатся симптомы более глубинных процессов, вызывающих
эрозию западного общества и уже несколько раз побудивших Иоанна Павла II
использовать в своих энцикликах такие формулы, как «духовный кризис западного
общества» и «кризис западной цивилизации»(5). Стало быть
перспективы европейской интеграции следует рассматривать в неразрывной
связи с запасом прочности и потенциалом развития общественной системы,
возможностями ее дальнейшего приспособления к новым условиям.
В третьих, необходимо заново осмыслить, как будут взаимодействовать два процесса – развитие европейской интеграции в тех географических рамках, которые определены Европейским Союзом, и строительство общеевропейской системы безопасности и сотрудничества с полноправным и активным участием России. Важной частью этой проблематики является также анализ нынешних и будущих отношений между Россией и ЕС.
В-четвертых, речь идет об адаптации к изменениям гигантских масштабов, включая как геополитические сдвиги в Европе и в мире, сравнимые с теми, что произошли после каждой из двух мировых войн, так и необратимые перемены планетарного характера, поставившие под угрозу среду обитания человечества, а значит и само его существование. В этом контексте следует рассматривать и отношения Россия–ЕС, учитывая потенциальную роль, которую могут сыграть оба партнера и их сотрудничество в решении глобальных проблем.
В заключение я хотел бы сказать следующее: сегодня сообщество российских специалистов, исследующих проблемы европейской интеграции и отношения Россия–ЕС, куда более многочисленно и многоопытно, чем 40 лет назад. Особенно радует то, что за последнее десятилетие в нашу область исследований пришло молодое поколение ученых, обладающих обширными знаниями, свободно мыслящих, честолюбивых и энергичных. Они уже успели завоевать признание не только в нашей стране, но и за рубежом. Я уверен в том, что нашему содружеству ученых старших поколений и молодых специалистов по силам решение тех задач, о которых говорилось выше.
1. Молчанов Н. О шумихе вокруг «общего рынка» //
Новое время, 1957, №5, с. 6-9.
2. Юрин. Б., Алексеев В. Письмо в редакцию (в ответ
на статью Н. Молчанова) // Новое время, 1957, №8, с.13.
3. Менжинский Е. К вопросу об «общем рынке» в Западной
Европе // Новое время, 1957, № 8, с. 15.
4. Проблемы современного капитализма и рабочий
класс. - Прага, 1963. - с. 298-299.
5. См., например, энциклики «Cenesimus annus» («Сотый
год») и «Tertio millenio adveniente» («Наступающее третье тысячелетие»),
направленные верующим соответственно в 1991 и 1994 гг.