| начало | конференция | программа | участники |
В. Е. Морозов,
к.и.н., доцент кафедры европейских исследований,
факультет международных отношений СПбГУ
Санкт-Петербург - один из немногих российских городов, история которого поддается столь различным, зачастую прямо противоположным интерпретациям, что позволяет говорить о многогранной мифологии российской северной столицы. При этом под словом "мифология" мы понимаем совокупность мифов, которые существуют в массовом сознании и к которым апеллируют участники дискуссий о прошлом, настоящем и будущем города. Понятие "миф" мы трактуем безотносительно к категориям истинности и ложности; миф - это комплекс исторических представлений, который выбирает из прошлого отдельные элементы и создает внутренне однородный, последовательный нарратив, позволяющий интерпретировать сегодняшние реалии.
Мифология Санкт-Петербурга состоит как минимум из пяти мифов, неравнозначных по своей распространенности и самостоятельности. Во-первых, Петербург - это столица Российской Империи в период ее расцвета, самим фактом своего основания на "исконно русских" землях, отвоеванных у шведских "завоевателей"1, свидетельствующая о решимости продолжать территориальную экспансию ("отсель грозить мы будем шведу"). Этот миф обращается к имперскому прошлому России, к периоду ее господства на Балтике, когда под властью России находились многие из ныне независимых государств. Он апеллирует к сохранившимся в российской политической культуре представлениям о вековой вражде с Западом и встраивает основание Петербурга в ряд таких событий, как Невская битва, Ливонская война и т. д. Таким образом, этот миф настаивает на суверенитете и самобытности России как великой державы. Во-вторых, Санкт-Петербург - это "окно в Европу", "единственный европейский город" в "полуазиатской" стране, выполняющий цивилизаторскую миссию, конечная цель которой - европеизировать Россию, превратить ее в "нормальную страну", то есть лишить уникальности. Этот миф говорит о готовности России отказаться от самобытности (но не обязательно от жесткой логики суверенитета) во имя иных целей - например, более высокого уровня жизни, уважения к чести и достоинству своих граждан. В-третьих, Петербург или, точнее, Ленинград - это "колыбель пролетарской революции", город Ленина и "Авроры", город рабочей славы, один из крупнейших центров оборонной промышленности СССР. Этот миф используется российскими левыми для пропаганды идеологии "возрождения" ленинградской промышленности и науки, то есть идеологии возврата как минимум к индустриальному обществу из уже начавшейся для Петербурга постиндустриальной эпохи. В-четвертых, это диссидентствующий город, "столичный город с областной судьбой", самим своим существованием бросающий вызов Москве с ее централизаторскими амбициями, город "петербургской интеллигентности", противопоставляемой "московскому чванству"2. Наконец, в-пятых, это город блокады: масштабность этой трагедии выводит Ленинград из общего ряда городов-героев и заставляет задуматься об аналогиях с Холокостом, то есть о возможном переосмыслении философских основ современной цивилизации.
Как отмечает Пертти Йоэнниеми3, возвращение городу его исторического имени создает немало возможностей для выработки новой мифологии Санкт-Петербурга, призванной занять место дискредитированного советского мифа о городе трех революций. При этом, с точки зрения П. Йоэнниеми, принципиально важным является вопрос о том, будет ли новая мифология Петербурга построена на логике суверенитета или же будет написана новая история города как одного из центров новой Европы, в которой государственные границы перестают играть роль барьеров, а международные процессы теряют территориальную основу, превращаясь в транснациональные. В новое время политическая жизнь была замкнута границами государства, что предполагало наличие лишь одного варианта первичной политической самоидентификации для каждого субъекта - национальной идентичности. В международном взаимодействии каждый субъект - город, регион, компания или отдельный человек - представлял в первую очередь свое государство и воспринимался партнерами в первую очередь с точки зрения национальной принадлежности, то есть национальная идентичность обладала приоритетом по отношению к прочим вариантам (само)идентификации. Выработка новой политической самоидентификации была возможна лишь в ситуации мятежа, когда тот или иной субъект пытался изменить свою государственную принадлежность (в случае территориальных субъектов это было равнозначно сепаратизму, а в случае индивида - государственной измене).4
Логика новой Европы предполагает наличие у каждого субъекта нескольких вариантов политической самоидентификации, не отрицающих друг друга - не отрицают они и идею суверенитета, в то же время отказывая ей в праве на доминирование. Выбор одного из вариантов зависит от контекста: так, Санкт-Петербург, оставаясь российским городом и признавая, например, приоритет российских законов на своей территории, может одновременно определять себя как город европейский, как один из центров Балтийского региона, как город с особой европейской миссией внутри России и т. п. Транснациональные процессы, происходящие сегодня в регионе Балтийского моря, имеют в этой связи особое значение. Балтийское сотрудничество развивается сегодня как сеть, причем преимущественно негосударственная сеть, которая сложилась спонтанно, в результате растущего числа отдельных трансакций, без какого-либо общего плана или руководящего центра. Регион развивается не как иерархическая структура с четкой вертикалью, а как сетевая - за счет расширения и умножения горизонтальных связей. Транснационализация балтийского региона размывает представления о центре и периферии: не пытаясь сделать Балтику единственным центром Европы, оно тем не менее отрицает его периферийный статус и дает каждому участнику возможность претендовать на центральную роль в рамках какого-либо конкретного проекта. Наконец - может быть, самое главное - балтийское сотрудничество позволяет достичь безопасности с помощью "десекьюритизации": "[…] мы вместе занимаемся другими делами и, возможно, тем самым преобразуем отношения в области безопасности, не называя это стратегией безопасности. […] Безопасность является основанием для сотрудничества в других сферах, которые формально не относятся к сфере безопасности, но с помощью такого "вытеснения" в действительности как раз и обеспечивается безопасность" 5.
Нетрудно заметить, что полноценное участие Санкт-Петербурга в подобных процессах имело бы важные последствия для России в целом: Петербург, а с ним, возможно, и весь северо-западный регион, превратился бы в подлинные "ворота в Европу", что могло бы привести к трансформации представлений российского общества о самом себе и о своем месте среди других европейских народов. В отличие от "классических" западнических проектов такая трансформация идентичности не предполагает утраты уникальности российской культуры, но в то же время отрицает конфронтационные методы сохранения самобытности, предполагающие в конечном итоге изоляцию от окружающего мира и централизацию международных обменов. Вне зависимости от того, одобряем ли мы идею вхождения России в новую Европу как политический проект, процесс выработки новой идентичности Петербурга и связанная с ним эволюция петербургской мифологии заслуживают самого пристального исследования.
Нынешнее руководство города пытается свести к минимуму значение символического фактора в политике, эксплуатируя образ губернатора-хозяйственника, стоящего в стороне от политических дрязг. Такая стратегия оказалась удачной на начальном этапе, однако недооценка символических аспектов политического процесса может привести к появлению сильных политических конкурентов, опирающихся на сохранившиеся элементы городской символики - например, на популярность футбольного клуба "Зенит". "…В условиях фактического отсутствия городской идеологии… - отмечает журнал "Эксперт Северо-Запад", - зенитовский стяг оказывается символом, способным вполне успешно конкурировать со всей казенной городской атрибутикой вместе взятой, включая институт губернатора"6. Этот пример показывает, что поиск новых городских символов и, следовательно, новой идентичности Санкт-Петербурга - процесс необходимый и неизбежный.
В этой связи особый интерес представляют попытки развернуть дискуссию о допетровской истории Петербурга, которая может привести к переносу даты основания города на несколько столетий назад. В качестве возможных точек отсчета предлагаются возникновение Старой Ладоги (VIII век), постройка шведской крепости Ландскруна (1300 год) или крепости Ниеншанц с городом Ниен (1611 год). При этом подчеркивается, что населенные пункты, в том числе и городская жизнь, существовали на берегах Невы вне зависимости от государственной принадлежности этих земель, и отмечается, что "расширение хронологических рамок города укрепляет его естественную связь с Европой, с соседями по Балтике"7. Эта идея очень удачно вписывается в новую историческую мифологию Балтийского региона, в которой огромную роль играют ганзейский период, роль Балтийского моря как крупнейшего торгового пути между Востоком и Западом, то есть объединяющие моменты в противовес истории войн за господство над побережьем. В самом деле, если сегодня мы относимся к шведам уже не как к бывшим врагам, а как к партнерам по балтийскому проекту (то есть принимаем новую идентичность Петербурга как балтийского города, имеющего общую судьбу со Стокгольмом, Турку, Ригой), то шведское, равно как и финно-угорское, прошлое невской дельты становится для нас частью нашего общего прошлого. В этой новой истории и Столбовский мир 1617 года, и Ништадтский договор 1721 года должны восприниматься не более эмоционально, чем, например, покорение москвичами Новгорода в 1478 году. Петербург и Стокгольм в прошлом были центрами враждовавших друг с другом политических общностей, однако сегодня они - точно так же, как Москва и Новгород, - стали частью единого политического пространства.
Нужно отметить, что подобная логика не чужда нынешним городским властям. В своем выступлении на открытии Балтийского форума развития в сентябре 2001 года губернатор В. А. Яковлев подчеркнул "интернациональный характер города", сформировавшийся благодаря "терпимости к чужой вере, культуре, объединению деловых традиций". Особенно интересно, что в качестве примера возрождающегося единства региона Балтийского моря и Европы в целом губернатор назвал тот факт, "что в эти юбилейные для Петербурга годы мы одновременно празднуем 300-летие основания Петром Великим Петербурга, 700-летие маленькой шведской крепостицы Ландскрона и 1250-летие первой столицы древней Руси - города Ладога, где княжил Рюрик"8. Однако идея переноса даты основания Петербурга не вызывает энтузиазма у работников Администрации города, поскольку они видят в подобных концепциях прежде всего угрозу своему плану "достойно встретить 300-летие города", имеющему целью привлечь к Петербургу дополнительное внимание и ресурсы со стороны как федеральных властей, так и зарубежных инвесторов. При этом вызывает беспокойство не столько сам факт существования подобных возражений со стороны Смольного, сколько используемые при этом доводы. Аргументация противников идеи допетровского Петербурга строится в рамках старой логики суверенитета, предполагающей наличие единственной первичной политической самоидентификации и подчеркивание государственных границ как разделительных линий между "своими" и "чужими". "При дефиците ресурсов - и материальных, и интеллектуальных, - говорит заместитель председателя комитета по внешним связям Администрации В. Е. Чуров,- обществу нужна консолидация, которая невозможна без объединяющей идеи. Пытаться расколоть эту идею - значит, наносить вред"9. Призывы к "консолидации" вокруг единственной доминирующей идеи предполагают, что в обществе господствует единая картина мира с четким делением на "внутреннее" и "внешнее", "своих" и "чужих", с преобладанием "национального" подхода к истории. Такая картина мира опирается на исторический миф о Петербурге как российском форпосте на Финском заливе, опорной базе в борьбе за "dominium maris Baltici". Этот пласт петербургской мифологии может быть весьма ценным ресурсом при отстаивании центральной роли Петербурга в российском политическом пространстве, однако плохо подходит для полноценного участия в транснациональных процессах в регионе Балтийского моря10. Существуют другие варианты интерпретации петербургской истории, которые в гораздо большей степени могут способствовать интеграции Санкт-Петербурга, Северо-Запада и России в целом в новую Европу. Тот же В. Е. Чуров, например, в качестве своего рода золотого века в истории региона ссылается не только на петровский период, но и времена Новгородской республики, "чье благосостояние и процветание зижделось на торгово-экономическом развитии, на постепенном освоении близлежащих территорий"11. Таким образом, мы сейчас переживаем период, когда история города оказывается открытой для интерпретаций, и наш сегодняшний выбор может определить роль Санкт-Петербурга в транснациональных процессах на Балтике на ближайшие десятилетия.
